Пережившие Великую Отечественную делятся на две категории. Одни принципиально не рассказывают о войне, чтобы даже в воспоминаниях не переживать заново тот кошмар. Другие говорят о ней при любой возможности - через душевную боль и горькие слезы. Для них сохранение правды о том времени стало делом всей жизни. Они верят, что только так смогут уберечь следующие поколения от повторения ошибки, цена которой - судьбы людей.

Благодаря отцу нашего коллеги из БЕЛТА, Илье Макаровичу Карабликову, в редакцию "7 дней" попали уникальные материалы: воспоминания детей, которым в 40-е было не больше 10 лет. Эти истории о том, как девочки и мальчики без родителей и близких выживали в концлагерях, трудились почти наравне со взрослыми, пухли от голода.

Илья Карабликов: "От фашистов и полицаев меня прятали в печке"

"Мне было полгода, когда погибла мама. Отец зверски замучен в вильнюсском гестапо в феврале 1944-го. О них я узнал от своей бабушки Евдокии Харлампиевны. "Они были красивой парой и очень любили друг друга. А как они радовались твоему появлению!" - говорила она.

В июле немцы оккупировали Вильнюс, на окраине которого в деревянном доме жили мои родители. Мама была еврейкой, поэтому, когда в июле 1941 года фашисты начали массово истреблять нацию, у нее почти не было шансов выжить. Согласно документам, хранящимся в Вильнюсском еврейском музее, только за несколько дней середины июля 1941-го в Вильнюсе зверски уничтожены 49 тысяч евреев. Мама была среди них. Я чудом остался жив.

Меня, грудного, выходили бабушка Евдокия и тетушка Фетиния, которая была старше моего папы на 10 лет и заменила мне мать.

Наш дом находился между аэропортом и железнодорожной станцией - стратегически важными объектами, поэтому здесь шли ожесточенные бои. Жители нашего района спасались от бомб и мин в подвалах или "схронах" - самодельных убежищах. Я до сих пор чувствую их запах. В нашем саду в 20 метрах от дома была вырыта крошечная землянка, внутрь которой мы, дети, могли проникнуть только ползком. В основном спасались от бомбежек и обстрелов в погребе у соседей.

Но самым надежным местом, в котором меня прятали во время облав, была русская печь. Ее я хорошо помню. Печь была такой большой, что занимала почти три четверти кухни. На ней была огромная лежанка - наше с братом любимое место, где мы долгими зимними вечерами слушали рассказы о нелегкой бабушкиной жизни. Внизу печки был подпечек, где хранились ухваты, кочерги и сушившиеся поленья. Там меня и прятали от немцев, полицаев.

На нашем картофельном поле в глубоком окопе стоял танк. Возле него на кухне немецкие солдаты жрали колбасу и весело болтали. Я тогда был настолько голодный, что до сих пор помню запах той колбасы. Мне было 3 года.

Бабушка долгими вечерами молилась. Она надеялась, что вернется мой отец. Только в 1948 году мы узнали: он был жестоко замучен в гестапо и посмертно представлен к награждению орденом Ленина.

Я и мой брат Сергей безмерно благодарны своим спасительницам - Евдокии и Фетинии. Их имена навечно записаны на аллее Праведников мира Национального мемориала Катастрофы и Героизма (Яд ва-Шем) в Иерусалиме. В этом же мемориале в списке жертв вильнюсского гетто есть имена моего дедушки Иосифа и бабушки Тамары Троцких, моей матери Блюмы Карабликовой (Троцкой)".

Победа, о которой редко говорят: как останавливали эпидемию, которая началась в Озаричах

Лидия Шевцова: "Дверь закрылась, и пол комнаты стал опускаться..."

"Говорят, у нас не было детства. Оно было... Но какое! Вспоминать страшно.

Когда началась Великая Отечественная война, мне было 10 лет. В 1943 году жителей улицы Гомельская, что в Гомеле, погнали на станцию Костюковка, погрузили в товарные вагоны и увезли в город Бранденбург. Там к нам подошел немец и через переводчика объяснил: мы должны пройти дезинфекцию, чтобы отправиться на работу в Германию. Приказали раздеться, повели в длинное одноэтажное здание, похожее на барак. Там пахло чем-то неприятным. В конце коридора открылась дверь, нас стали заталкивать за нее прикладами. Я, мама, бабушка и тетя шли в числе последних. Когда за нами закрылась дверь, пол в противоположном конце комнаты начал быстро опускаться. Люди заскользили вниз, в провал, откуда полыхала жара. Мама одной рукой уцепилась за ручку двери, а другой держала меня. За нас ухватилось еще несколько человек. Конечно, так долго мы бы не продержались, но... вдруг пол начал подниматься. Меньше 10 человек остались в живых. Почти без сознания, уцепившихся друг за друга, нас вытащили в коридор и бросили на какую-то одежду. Переводчик, улыбаясь, объяснил: произошла ошибка. "Баня" предназначалась для другой группы. Затем нас затолкали в грузовики и повезли в город Эберсвальде в 70-90 километрах от Берлина. Кругом лес, бараки, огражденные колючей проволокой, конвой, вышки с часовыми и изможденные люди.

Под землей находился военный завод, где работали взрослые. Мы, дети, убирали территорию, мыли полы, чистили брюкву в столовой. Жили в бараках по 16 человек в комнате. Ели два раза в день: утром и вечером. Детям давали хлеба по 150 граммов, работающим взрослым - по 300. В основном варили брюкву, иногда - перловую кашу. Через несколько месяцев от такого питания многие начали болеть. Их увозили куда-то. Безвозвратно.

Особенно врезалась мне в память жизнь наших военнопленных. Они были здесь же, но за колючей проволокой. Я каждый день видела, как утром подъезжала машина и их трупы, как дрова, бросали туда. Живые солдатики, когда мы шли из столовой, жадно глядели нам вслед. Иногда мы зажимали в кулачки остатки брюквы и тайком перебрасывали ее через проволоку. Пленные с землей выгребали эти кусочки... Такое разве забудешь?".

Анна Михайлова (Кириченко): "К началу 1945-го из всех детей в лагере выжила только я"

"Мне было пять, когда фрицы оккупировали деревню Давыдовка. Мы жили в погребе, а они - в наших домах.

В конце ноября 1943 года нас увезли в товарных вагонах из Бреста в карантинный лагерь в Зальценбурге. Все были больны корью, а после санобработки холодным душем большинство получили еще и воспаление легких. После этого многие умерли. Мою семью отправили в город Меппен в трудовой лагерь Павель. Рядом был лагерь для немецких дезертиров. Они иногда кидали остатки пищи на нашу часть и смеялись, видя, как голодные малыши набрасывались на пустую консервную банку, чтобы пальчиком достать оттуда что-нибудь.

Детям паек был не положен, потому что они не работали. Все были одеты в серо-голубые халаты с надписью OST. Жили в низких бараках, спали на трехъярусных полках, покрытых одеждой умерших. Кормили нас резаной брюквой, репой, фасолью в стручках и чечевицей. От недоедания узники умирали каждый день. Многие пухли от голода. К началу 1945 года из всех детей осталась только я. И то была на грани смерти. До освобождения дожила чудом".

Николай Шапоров: "На лоб маме и брату поставили печать"

"В октябре 1943 года немцы вывесили приказ коменданта: все жители Гомеля в 3-дневный срок должны покинуть его, в противном случае - расстрел на месте. И сразу же начали поджигать и взрывать оставшиеся целые дома в центре города. После трех дней всех пойманных взорвали в казармах "военведа".

Мы погрузили скарб на тележку и отправились по речицкому шоссе на родину отца в деревню Урицкое. Но туда нас не пустил немецкий часовой, и в деревню Борок, где мы жили до переезда в Гомель, тоже. Какое-то время пожили в рабочем бараке торфоразработчиков, потом нас отправили в Германию. Когда эшелон прибыл в пересыльный лагерь, всех тщательно проверили. Маме и брату Саше поставили на лоб печать, сказали, что их будут лечить. Немецкая девушка-надзиратель, видя мать с Левой на руках, подсказала стереть печать. Они так и сделали, а потом вместе с нами отправились в баню. На следующее утро мы узнали, что в печи с квадратной трубой, из которой валил черный дым, горят люди, которым на лбу поставили печать.

Через день нас отправили в концлагерь, и сразу же всем детям сделали уколы. У Левы это место не заживало, рана стала гнить. Через две недели комендант лагеря отправил его в лазарет. Там мой брат пробыл около месяца, но никак не мог выздороветь. Перед смертью Лева пожаловался, что его специально положили у открытого окна и не давали ему укрыться, хотя на улице была зима. Умер он от двустороннего воспаления легких".

Валентин Королев: "Нас уже везли в крематорий, когда пришли советские солдаты"

"Я не помню войны, знаю о ней только по рассказам мамы, ведь я родился 23 мая 1941 года. В июне 1943-го нас отправили в товарных вагонах в Германию. Мама вспоминала, что люди ехали стоя: ни прилечь, ни присесть не было места. Всю дорогу их не кормили. Многие умирали от голода, и их трупы продолжали стоять среди живых до тех пор, пока поезд не тормозил на станции - тогда тела выносили. Освободившиеся места заполняли другими людьми.

Мы приехали в город Хемниц в лагерь-распределитель, затем - в лагерь Бататэнштейн. Там дети жили отдельно от родителей. Встречались мы только по выходным. На детей пайки не выдавали. Родители кормили нас своими. Помню, как мама подзывала меня через стенку барака и тайком подсовывала под двери кусочки хлеба.

Вскоре нас перевели в другой лагерь, в городе Йохангеоргенштадт. В декабре 1944 года, когда мне уже было 3 года и 7 месяцев, мама попробовала вместе со мной бежать из лагеря. Но ее заметили и начали стрелять. Меня ранили в руку, ее - в ногу. Нас отправили в больничный барак в город Ауэ. Моя рука заживала, в больничном бараке меня продолжали держать, чтобы брать кровь для солдат. Вокруг было много людей из разных стран. Поскольку я был единственным ребенком из них, то все старались меня подкармливать. В бараке стоял очень сильный запах крови. Он навсегда остался в моей памяти.

В 1945 году я должен был умереть: нас всех отправили в крематорий лагеря в Карлсбаде, но не довезли - по дороге освободили советские солдаты".

Мария Лапова (Крупенко): "Страшно боялась, что меня начнут рвать собаки"

"На моих глазах, тогда 8-летней девочки, для отца-партизана поставили виселицу, застрелили дядю и бабушку. Мама перед тем, как уйти в лес, отвезла меня к другой бабушке, и та прятала меня под кроватью, боясь предательства соседа-полицая.

Но от немцев меня не уберегли: попала в Красный Берег, там всех погрузили в товарные вагоны. Дети плакали. Ехали стоя. На каком-то полустанке нас всех выгрузили и под присмотром немцев с овчарками куда-то погнали. Вдоль дороги валялось много разных вещей. Я страшно боялась, что если отстану и окажусь в конце колонны, то меня начнут рвать собаки, поэтому сбросила с себя свитку. За колючую проволоку пришла полураздетая. Там какая-то женщина завернула меня в снятую с умершего одежду и посадила рядом со своими тремя детьми. Позже я узнала, что попала в концлагерь Озаричи.

Однажды утром на вышках мы не увидели немцев. Прогремели взрывы, прозвучали выстрелы, а затем нас вывезли из болота наши солдаты-освободители. Я не могла идти, меня несли.

Сейчас смотрю на 8-летних детей и думаю: как я выжила? И понимаю, что выжила благодаря добрым душам наших людей и Богу".

Илья Макарович Карабликов: "Наступило наше время нести правду о войне, защищать священную память"

"Мы, мальчики и девочки 40-х, приняли у ветеранов эстафету памяти. Жители Беларуси дольше, чем население других союзных республик, находились под фашистской оккупацией. Нацисты создали у нас лагеря смерти, где выкачивали для своих солдат кровь из малолетних узников, а похожих на "арийцев" детей отправляли в Германию, чтобы воспитать рабами, ненавидящими СССР.

Узники концлагерей, которые были освобождены американскими и английскими войсками, рассказывают о том, как активно велась пропаганда миграции в США или западные страны. Но белорусы в большинстве своем оказались патриотами Родины: вернулись в деревни и города, часто на пепелище своих домов.

Дети войны окончили школы в труднейших условиях, затем поступили в институты и достойно трудились. Уйдя на пенсию, они продолжают активно участвовать в патриотическом воспитании молодежи".

| Елена Ивашко, газета "7 Дней", фото БЕЛТА и БГАКФФД.

ПЕРЕПЕЧАТКА ДАННОГО МАТЕРИАЛА (ПОЛНОСТЬЮ ИЛИ ЧАСТИЧНО) ИЛИ ИНОЕ ЕГО ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ЗАПРЕЩЕНЫ

Читайте также:

Узник Озаричей: никто не кормил, только через дня четыре через проволоку хлеб бросили

За сутки съели снег в лагере, у тифозных была жажда. Воспоминания узника Озаричей

"Гражданка, послушайте, вас скоро освободят". Узник Озаричей о последнем дне в лагере