Исполнилось 145 лет со дня рождения народного художника Беларуси Валентина Волкова. Автор монументального полотна "Минск. 3 июля 1944 года" сам пережил лихолетье войны и смог запечатлеть образы, которые и сегодня остаются в памяти белорусов. Каким был великий художник за пределами мастерской, какие привычки формировали его уникальный стиль, корреспондент БЕЛТА узнала у внука Валентина Волкова живописца и художника-иллюстратора Сергея Волкова.

- Валентин Викторович Волков - "титан" белорусской живописи. Вы знали его не только как творца, но и как простого человека. Каким он был в жизни?

- Дед, надо сказать, был художником не только по профессии. Он даже внешне отвечал старым представлениям о том, каким должен быть художник. С бородкой, усатый, исключительно аккуратный человек. В мастерскую он всегда приходил только в костюме и рубашке с галстуком, а поверх костюма надевал рабочий халат. У него всегда имелась профессиональная палитра. Я знаю многих живописцев, у которых палитра - это просто кусок фанеры, прибитый к табурету перед холстом, и они на нем смешивают краски. Но только не у деда. Правой рукой он писал, а в левой держал кисти и менял их в зависимости того, какой момент прописывал. После работы он мыл кисти и заворачивал в небольшой газетный кокон, чтобы они высыхали, сохраняя свою форму.

Во всем остальном он тоже был очень большой педант. Дед знал наизусть знаменитую книгу Дмитрия Киплика "Техника живописи" и основательно соблюдал правила, которые в ней описывались. Когда он натягивал холст, то всегда отмечал интервалы между гвоздиками на подрамнике, самостоятельно грунтовал холст в несколько слоев, а на обратной стороне всегда писал рецепт грунтовки, которую применял. Учеба в Академии художеств в Санкт-Петербурге, безусловно, наложила на него отпечаток. Он был очень скрупулезным. Никогда ничего не делал на авось.

- Картина "Минск. 3 июля 1944 года" стала художественным символом освобождения Беларуси от немецко-фашистских захватчиков. Рассказывал ли дед о том, как долго и тщательно он подбирал типажи для этого полотна? Ведь известно, что он писал героев с реальных людей, своих знакомых и соседей.

- Я прекрасно знаю эту историю, ведь родился в 1942 году в оккупированном Минске и рос, наблюдая за работой деда. Когда он начал плотно заниматься большим холстом, у него уже было много самых разнообразных эскизов. Они все сохранились в Национальном художественном музее, и на них можно увидеть совершенно другое построение композиции, чем то, которое в итоге получилось на картине. 

На этом полотне нет ни одного придуманного персонажа. Все они были написаны с натуры, это академический подход. Вначале к каждому персонажу делался подробный карандашный рисунок, потом живописный этюд, и только после этого персонаж переносился на картину. Другое дело, что договариваться с людьми деду каждый раз было достаточно сложно. Далеко не все понимали, что такое позировать художнику, стоять или сидеть неподвижно, подняв руку или опираясь на что-то. Но людям нравилось узнавать себя на рисунке. Когда в 2005 году Национальный художественный музей провел выставку одной картины и представил там в том числе и все ее эскизы, в музей приходило много людей, которые узнавали себя на картине. Об этом мне рассказывали хранительницы музея.

Персонажей дед искал в основном на улице, встречал кого-то, кто соответствовал его замыслу, останавливал и разговаривал с ним. Все позировали за деньги. А когда у него наступили тяжелые времена (работа над картиной заняла более девяти лет), дед прямо на стене в мастерской куском угля записывал адреса, имена и фамилии всех, кому был должен. И когда он наконец получил свой по тем временам достаточно большой гонорар за картину, то расплатился абсолютно со всеми. В основном все герои жили в районе, где находилась мастерская деда, сейчас это место на пересечении улиц Некрасова и Восточной. 

Раньше там была старая мельница, которую уже после войны начали переделывать под мастерские. Через коридор напротив мастерской моего деда находилась мастерская Заира Азгура. Они прекрасно друг с другом общались. В своей мастерской дед сделал стеклянную крышу, чтобы получить больше света. Кроме того, на стене с громадной лампой висел настоящий зенитный прожектор, который во время войны ловил в небе немецкие самолеты. В плохую погоду это давало возможность получать свет, похожий на солнечный. Я помню, как при включении этого света жестко гудели трансформаторы. Мастерская была небольшой - немного больше 40 кв.м, около 4 м в высоту. Как дед умудрился на такой маленькой площади, через стеклянную крышу и с прожектором написать столь грандиозную картину, для меня до сих пор загадка. Он был истинным профессионалом, по-другому не скажешь.

- Сохранились ли у вас в довоенные работы деда? 

- К большому сожалению, очень много его довоенных работ просто сгорели. В первые дни войны Минск пылал. Дом на набережной Свислочи, где жил и работал мой отец Анатолий Волков - тоже художник, сгорел дотла. В те дни погибли работы и отца, и деда, в том числе монументальные росписи - панно "Индустриализация СССР" и "Коллективизация СССР", которые должны были украшать вокзал на станции Негорелое. Деду предлагали создать пейзажи с буйством красок и цветочными орнаментами, но он возразил и решил пойти в другом направлении, развернув на своих панно историю СССР 30-х годов. 

- Учил ли дед рисовать вас, был он строгим критиком или давал творческую свободу?

- Мои дед и отец отличались тем, что очень критически относились к работам своих потомков. Когда отец, совсем еще юноша, попытался поступить в Витебский художественный техникум, то дед говорил своей жене Марте Николаевне: "Может, Толя выберет какую-нибудь другую профессию? Может быть, он не пойдет в художники". Но мы все очень упрямые, поэтому папа прекрасно сдал экзамены, поступил в Витебский художественный техникум и блестяще его окончил.

Когда уже я в 1959 году поступал в художественное училище, дед сидел в приемной комиссии, ведь был заведующим кафедрой рисунка в Белорусском государственном театрально-художественном институте. Он внимательно посмотрел все мои работы и громогласно заявил: "Ну что ж, Сереже тут делать нечего. Нечего ему занимать чужое место, не будем принимать". И меня не приняли. Но я, как и отец с дедом, очень упрямый, поэтому договорился с директором училища, что меня возьмут вольнослушателем на первый курс. А когда та же комиссия придет на просмотр работ второго курса, пусть посмотрят все то, что я успею сделать за время первого, и окончательно решат: продолжу я учиться или буду искать себе другую профессию. 

Ровно через год дед вместе с комиссией очень долго смотрел мои работы, расспрашивал меня о них и наконец вынес вердикт: "Пусть учится, принимайте сразу на второй курс". Таким образом я окончил четыре из пяти курсов училища, а после подал заявление в Театрально-художественный институт на отделение графики и выдержал все экзамены. Конкурс был 16 человек на место. На учебу приняли только пять.

- Есть ли в вашей семье легенды о Валентине Волкове? Какой случай из его жизни чаще всего вспоминают за семейным столом?

- Когда мне было 14 лет, дед преподавал в Театрально-художественном институте и каждое лето вывозил свой курс на Нарочь - отличное место для студентов-живописцев и графиков. Насколько я знаю, дед - единственный среди преподавателей не боялся стать рядом со студентами и писать все то, что пишут они. Это каждый раз был потрясающий сеанс учебы. Студенты видели, как, что и каким образом он делал.  

Интересный казус на Нарочи произошел со студентами. Несколько дедовских учеников рассказывали мне эту историю через 10-20 лет после института. Тогда он вместе со всеми писал пейзаж в красивом месте. Как всегда, забил колышек туда, где стоял зонт от солнца, и три колышка туда, где стоял этюдник и крепился холст. Все это делалось, чтобы в следующий раз точно прийти на то же самое место. Впереди лежал громадный серый валун. Студенты решили подшутить над дедом и проверить, насколько у него точный глаз. Они передвинули камень сантиметров на 10 и решили посмотреть, увидит ли это дед. На следующий день он расположил все по колышкам, потом очень долго смотрел на свой пейзаж, собрал всех студентов и сказал им: "Ребята, вы понимаете, возраст, наверное, уже сказывается, ведь я же нарисовал этот валун не на том месте, где он находится на самом деле". Так он "пристыдил" своих учеников. Они были в восторге, что дед заметил такую микроскопическую разницу на большом расстоянии, и эта история стала легендой на живописном отделении.

Однажды после сдачи картины дед получил свой гонорар и купил машину "Победа", которая тогда считалась самой роскошной. Сам дед машину не водил. У него был водитель, но тогда он уехал по своим делам в Минск, а деду нужно было в соседнюю деревню за продуктами. Зная, что я уже учусь водить на папином "Москвиче", он попросил меня его отвезти. Для меня это был царский подарок, который я запомнил на всю жизнь.

- В чем, по-вашему, главная "загадка" Валентина Волкова? Почему его портреты и сегодня выглядят живыми, а не просто застывшими образами эпохи?

- Думаю, причина в его образовании, характере, профессионализме. Дед в конце XIX века окончил художественную школу в Пензе, потом поступил в Пензенское художественное училище и Санкт-Петербургскую академию художеств, которая известна своими выдающимися выпускниками по всему миру. У него была невероятная подготовка, поэтому он всегда знал, что делает, и вопрос оставался только в том, чтобы передать в рисунке нужную для картины психологию. Он не мог просто посадить человека и нарисовать его, как сегодня поступают многие. 

Дед очень много рисовал солдат, сам ездил в механизированную бронетанковую часть, отбирал людей, подходящих по характеру, а потом рисовал их сидящими на танке или стоящими около танка. Ему нужны были солдаты-освободители, и здесь уж точно без проникновения в душу никак не обходилось. Интересно, что один из солдат, которых он рисовал, впоследствии стал художником. Его фамилия Назаренко, и он настолько проникся художественной обстановкой, что сам начал заниматься рисунком, после демобилизации брал уроки у деда и поступил в Театрально-художественный институт. В общем, для моего деда это была работа не только с карандашом, резинкой, бумагой и выявлением пропорций светотени, но и попытка проникнуть в душу того, кого он рисовал.

БЕЛТА. -0-